04.12.2014 | №3087

КЛУБ ГЕНИАЛЬНЫХ ЧИТАТЕЛЕЙ: Валерик

Я верю в бога, но не верю в вечную жизнь, в бессмертие души. Все мы — заводные игрушки, боженька вставляет в каждого из нас батарейки и мы живём, пока батарейки не сядут, а потом — чао, привет. И никакого тут нет кощунства, а просто трезвое понимание реальности. Сам я давно уж избавился от иллюзий, хотя занимаюсь созданием на холсте иллюзорного мира, стремясь передать с помощью красок всю непередаваемую прелесть мира реального.

Да, я художник. Профессионал. Член творческого союза, заслуженный художник РФ, имею мастерскую, всё как положено. Впрочем ничего, кроме мастерской, у меня нет. Да и ту грозят отобрать, ссылаясь на 131-й закон. Выставят на аукцион — и выкупай, если есть деньги. А откуда у меня деньги? Покупателей мало, редко кто может польститься на мои полотна, хотя сам-то я себе цену знаю, она высока. Так ведь в нашем провинциальном Кырске нет ни арт-рынка, ни приличных галерей, ни меценатов. Изредка кто-нибудь закажет портрет своей ненаглядной супруги или любовницы — и потом ещё заглядывает через плечо, диктует: ты ей, братан, глазки покрасивше сделай, а то она у меня обидчивая, сука. Так вот и зарабатываю — гроши.

Но вообще-то грех жаловаться — почти всё своё время отдаю любимому делу, каждый день пролетает в работе, которая так мне сладка, что я готов заниматься ею даже бесплатно. В отличие от моих собратьев по цеху, которые только и знают, что строить бизнес-планы да околачивать кабинеты потенциальных спонсоров. Суета сует. Я же из мастерской почти не высовываюсь, тут и живу, другого дома у меня не имеется. Мне ещё нет шестидесяти, но я оформил пенсию досрочно, с учётом инвалидности по зрению (да, я подслеповат, но ведь и Бетховен был глуховат). Грошовой пенсии мне хватает, чтобы не сдохнуть. И сын Ярослав иногда подкидывает — то жратвы, то деньжат. Я его не прошу — сам не забывает одинокого папку. А чего стесняться? Зарабатывает он неплохо в своей фирме, и жена его Светлаша при деле, то есть при нём, в том же офисе секретаршей. Детей у них нет, что им, деньги солить, что ли?

Кстати, скоро Светлаша должна родить, на последнем месяце ходит. Ярослав озабоченный, хмурый, предчувствует море хлопот. А у меня заранее сердце от радости то замирает, то скачет — скоро стану дедом! Одинокая жизнь хороша, конечно, особенно для художника, но иногда такая тоска наплывает, что хоть вешайся, хоть стреляйся. Пару раз я на грани был, честное слово. Никому не рассказывал, но сам-то я этот ужас помню. Первый раз — когда умерла моя жена Тамара. Пусть мы с ней давно уж не жили вместе, но всё равно душой-то были привязаны друг к другу, я вообще человек привязчивый, хоть и капризный, и мнительный, и эгоистичный. Мне всегда почему-то казалось, что если сегодня этот человек мой, то значит — и навсегда. Ей, Тамаре, наверное, вовсе так не казалось, а вот я после её внезапной смерти так уж затосковал, так затосковал... несколько дней не ел, из дома не выходил, работу забросил, не мылся даже, совсем опустился, как бич стал. В ту пору меня сын Славка спас — пришёл, растормошил, повёз за город, в лес, на дачу, на озеро... Если бы не он, я точно б тогда голову в петлю сунул или с балкона шагнул, а живу я, кстати, на седьмом этаже.

Второй раз такая же чёрная волна накатила, когда открылась моя юбилейная выставка, приуроченная к пятидесятипятилетию. Предоставили аж два зала в Доме художника, афиши по городу, объявления по радио, интервью по телику, на церемонию открытия толпа собралась, речи звучат поздравительные, букеты, подарки... Казалось бы — радуйся, ликуй! Смотри, как все тебя любят! А у меня — такой мрак на душе, будто я на собственных поминках стою, и все со мной будто прощаются, мол, какой был хороший художник, какой был замечательный человек... Слушаю — и не верю ни единому слову. В каждом слове — фальшь, лукавство, обман. Лица масляные, улыбчивые, а глаза — чужие, холодные, лживые... Глянул на молодых художников, что стояли за спинами стариков, — на их лицах не было лжи, там сверкала откровенная усмешка, честный сарказм, искреннее глумление. Молодые глаза не лгут! В этих наглых прекрасных глазах я увидел всю правду о себе и своём искусстве. Никому ты не нужен, старик. Скорей бы ты сдох — и освободил бы свою мастерскую для кого-нибудь из нас. Твоя живопись устарела, как и сам ты, развалина, и твои искусственные зубы тебе не помогут, и твой бархатный пиджак тебя не спасёт, и твои фривольные шуточки лишь свидетельствуют о твоём маразме. Твой поезд не просто ушёл, он тебя переехал, твой поезд.

После того вернисажа я возвращался домой пешком, хотя в мастерской меня ждали друзья и сын с невесткой, и стол, полный яств, и мои замечательные пейзажи и натюрморты стояли вдоль стен — лучшее украшение интерьера... но я не хотел возвращаться, и часа три бродил по тёмному городу, изнывая от собачьей тоски, а когда всё-таки вернулся, то не стал ничего отвечать на обрушившиеся на меня вопросы и упрёки, но молча сел за стол и выпил полный фужер водки, которая показалась мне простой водой.

Благая весть

У меня нет будильника, но в это февральское утро будто что-то в моей седой башке прозвенело: проснись! Я открыл глаза, глянул на часы — шесть утра. Что такое? Идти никуда не надо, давление вроде в порядке, сердце почти не болит, тьфу-тьфу-тьфу, так чего ж мне не спится-то, старому дураку?

Снова лёг и закрыл глаза — и тут же меня пронзило: ОН родился! Мой внук — родился!

Схватил телефонную трубку, набрал номер ординаторской в том роддоме, где лежала Света, и дрожащим голосом спросил:

— Как там Светлана Белякова?

— Только что родила, — ответил сердитый женский голос.

— Мальчик?

— Мальчик, мальчик... УЗИ не врёт.

— Ну и как он?

— Как, как... Какает нормально. Шучу. Всё в порядке, здоровый пацан. Четыре двести. А вы кто — дедушка?

— Конечно! Огромное вам спасибо! А можно их навестить?

— Ну не сейчас же. Пусть мамаша с ребёночком отдыхают. Позвоните позднее.

— Спасибо! Спасибо! Огромное вам спасибо! — повторял я одно и то же, и даже когда она бросила трубку и зазвучали гудки, я продолжал восторженно повторять: спасибо, спасибо, спасибо...

Словно благодарил в её лице судьбу за этот бесценный подарок.

А потом я помчался в магазин — и потратил все деньги, какие только у меня были, на подарки новорождённому: накупил всевозможных пелёнок, распашонок, подгузников, игрушек-погремушек. Не сразу сообразил, что тащить всё это в роддом смешно и бессмысленно. Отнёс покупки домой, позвонил сыну и договорился с ним встретиться в роддоме.

Встретились в приёмной. Сын в отличие от меня был спокоен и деловит. Полноватый, высокий, с короткой стрижкой и модной небритостью щёк, в длинном чёрном распахнутом пальто, он стоял возле открытого оконца, где принимали передачи. Славик передал Светлане фрукты и очищенные грецкие орехи (чтобы лучше шло молоко).

— Ну, поздравляю, сынок! — схватил я его за плечи. — Как решили назвать малыша?

— Валерием.

— Значит, Валерик? Ура!

— Да ты тише, тише, папа. Чего ты так разволновался... Можно подумать, это у тебя сын родился. Небось мне так не радовался в своё время...

— А я то время уже и не помню! — сказал я дрожащим от счастья голосом. — Сегодня моё время! Лучше скажи, когда я смогу увидеть Валерика?

— Да хоть сейчас. Светлане как раз должны его принести на кормление. Их палата на первом этаже. Пошли.

Мы вышли во двор, подошли к окну, на стекле которого была приклеена бумажка с цифрой “7”, сын заглянул в окно, постучал ногтем по стеклу, поманил кого-то пальцем — и к окну подошла Светлаша с ребёнком на руках. Она была в пестрёньком больничном халатике, лицо бледное, под глазами тени.

— Покажи нам его! — крикнул Славик.

Светлаша придвинула к окну драгоценный свёрток, из которого высовывалось круглое розовое сморщенное личико с вытаращенными карими глазёнками.

Да, это был мой Валерик — мой маленький мальчик, которого я так ждал, сам не зная об этом, все последние долгие годы. Это был он, мой малыш. И я заплакал от счастья.

Горе

Дни проходили, а Света всё не выписывалась из роддома. Я уже изнемог в ожидании встречи с Валериком, изводил телефонными звонками и сына, и Свету (у неё был мобильный), и врачей, которые всё толковали о каких-то непредвиденных осложнениях, о необходимости обследования, вгоняя меня в тревожную панику.

— Здоров ли ребёнок? — кричал я в трубку, и мне отвечали:

— Здоров, но нужны дополнительные анализы...

— Зачем же, если здоров? — недоумевал я, чувствуя, что меня водят за нос.

А меня и впрямь водили за нос, не решаясь, видите ли, сказать горькую правду.

Правда же заключалась в том, что ребёнок родился с болезнью Дауна — врождённым хромосомным заболеванием...

— Ну и что? — горячо перебил я сына, когда он, зайдя ко мне в мастерскую, впервые отважился поведать эту тяжкую тайну. — Разве от этой болезни умирают? Будем лечить, будем за ним ухаживать, будем за него бороться... Я тебе буду помогать — обещаю!

— О чём ты говоришь, папа? — страдальчески поморщился Славик. — Болезнь Дауна неизлечима. Мальчик будет отставать в развитии... он так и останется слабоумным, уродом... Да лучше бы он вообще не родился!

— Типун тебе на язык! — ужаснулся я. — Это же твой ребёнок... Как ты можешь говорить такое? Я же видел его — он такой славный, так похож на тебя и на меня...

— Ну, спасибо... — Лицо его передёрнулось, и мне показалось, что Славик сейчас заплачет. — Эх, папа, папа... Ты сам хуже ребёнка... Для тебя он — живая игрушка, утешение в старости, а для меня — горе и наказание... Как ты не понимаешь?

— Значит, надо нести свой крест, — сказал я тихо, опуская глаза. — Разве мы живём только для удовольствия? Это твой ребёнок — чего тут ещё толковать?

— Ладно, хватит, — сухо отрезал сын. — Ты меня не желаешь понимать. Я сам приму решение. Впрочем мы со Светлашей уже приняли это решение.

— О чём ты?

— О том, чтобы отказаться от ребёнка, — мёртвым голосом произнёс сын, стараясь не смотреть мне в глаза. — И больше ни слова, папа! Не трави мне душу! Мы всё обдумали, всё обсудили со Светой... И врачи нам советовали то же самое...

— Не может быть! — воскликнул я. — Чтобы врачи — и советовали такое!

— А ты спроси у них, — горько усмехнулся сын. — Тебе легко тут произносить громкие слова, а жить-то с этим... с этим несчастным... нам с ним жить! “Нести свой крест!” А зачем? Зачем превращать свою жизнь в муку и каторгу? Зачем?! Если можно отдать ребёнка на попечение государства, где он будет и сыт, и одет, и мы будем его навещать...

— ...И вы будете его навещать... — повторил я словно эхо, и сердце моё сжалось от боли. — Конечно, сынок, вы будете его навещать... я не сомневаюсь...

— Потому что мы ещё молоды, папа! — воскликнул Славик. — У нас всё ещё впереди, мы ещё родим здоровых детей, и нам надо жить, работать... Моей карьере придёт конец, если я свяжу себя с сыном-олигофреном. И Света зачахнет, погибнет как женщина... а ей всего двадцать два года, папа! Разве тебе её не жалко?

— Мне жалко вас всех, — прошептал я, хотя на самом-то деле мне было жаль только маленького Валерика, едва успевшего появиться на этот негостеприимный свет и уже ставшего нежеланным и ненавистным...

Решение

— Ну и что в нём такого ненормального? — спросил я врача, когда медсестра принесла в ординаторскую Валерика, закутанного в пелёнки. — Вон как смотрит! А как улыбается!

— Только не трогайте его, пожалуйста, — остановил меня хмурый рыжеволосый доктор, когда я кинулся к своему ненаглядному. — У ребёнка пониженный иммунитет, к нему может пристать любая инфекция. Я и так уж вам разрешил в виде исключения... Чтобы вы сами могли убедиться...

— Да в чём убеждаться-то? Вон какой ангелочек! На младенца Христа похож — с рафаэлевской Сикстинской мадонны! Помните эту картину?

— Помню, помню, — и врач вздохнул, посмотрел на меня как на помешанного.

— Только там, у Рафаэля, младенец такой грустный, такой печальный, словно предчувствует свою трагическую судьбу...

— Это точно, — кивнул врач. — Судьба вашему внуку предстоит нелёгкая.

— Да с чего ж вы решили, что у него болезнь Дауна? Взгляд осмысленный, даже улыбка вон какая жизнерадостная...

— Типичная улыбка олигофрена, — возразил врач. — Да вы гляньте внимательно: симптомы, как говорится, на лице... — И он криво усмехнулся. — Глазные щели расположены косо, широкая уплощённая переносица, явный эпикантус...

— Это ещё что такое?

— Ну... дополнительная кожная складка у внутреннего угла глаза...

— Так и у меня все эти признаки есть! — радостно воскликнул я (хотя чего бы тут, кажется, радоваться?). — Зато взгляд-то, взгляд какой осмысленный!

— Ох и дался же вам этот взгляд... — Врач поводил указательным пальцем перед глазами Валерика. — Ну, видите, он даже не реагирует... а вы говорите взгляд осмысленный. Смотрим дальше. Приоткрытый рот, увеличенный язык с гипертрофированными сосочками и глубокими бороздами, высокое сводчатое нёбо, деформированные ушные раковины... Неужто вы сами не видите?

— А вы знаете, доктор, что у Льва Николаевича Толстого тоже были некрасивые, петлистые уши? — язвительно сказал я. — Об этом ещё Бунин писал... читали?

— Ну вы даёте, — хмыкнул врач. — Любовь к родному существу вас ослепила... Что ж, если вам этого мало, скажу главное — генетическое обследование выявило хромосомную патологию.

— То есть?

— Наличие лишней хромосомы, типичное для болезни Дауна.

Я заткнулся. Пауза. Против генетики не попрёшь. Впрочем плевать мне на эту буржуазную лженауку!

— Может быть, вы и правы, доктор, — сказал я без прежнего энтузиазма. — Но неужто нет никакой надежды на выздоровление? Ну хоть один шанс? — И я жадно уставился на него, словно от его слов что-то могло измениться.

— Не хочу вас обманывать, — врач покачал рыжей головой. — Прогноз безнадёжен. Прожить он сможет долго, но будет резко отставать в развитии и навряд ли в будущем сможет жить самостоятельно. Так что ваш сын и его жена поступили весьма разумно, решив отказаться от этого ребёнка. Государство вполне сможет о нём позаботиться...

— Это наше-то подлое государство?..

— Но другого выхода нет.

— Что же делать... А что если я усыновлю ребёнка? — вдруг спросил я тихо (хотя ещё за секунду до этого подобная мысль даже не приходила мне в голову).

— Вы, конечно, шутите? — растерялся врач, потом резко повернулся к медсестре: — Унесите младенца!

— Нет, я не шучу, — сказал я, быстро укрепляясь в своём решении. — И не советую меня разубеждать. Лучше подскажите, доктор, как мне правильнее оформить все необходимые документы. И куда обратиться, к кому...

— Да зачем вам эта обуза?! — Веснушчатое лицо врача побагровело. — Вы немолоды, кто вам доверит ребёнка?..

— Мне ещё нет шестидесяти, и я вполне вменяем и дееспособен, — чуть обиженнно возразил я. — Органам опеки и попечительства не к чему будет придраться, уверяю вас. И я совершенно здоров, если не считать близорукости и лёгкой гипертонии...

— А с больным ребёнком вы быстро схлопочете инсульт! — с каким-то даже злорадством пророчил врач, потирая руки, поросшие рыжими волосами. — И ради чего? Ради глупой прихоти, ради каприза!

— А если ради любви?

— Ой, перестаньте. Мы же с вами взрослые люди... И потом — для усыновления необходимо согласие родителей ребёнка. А вы уверены, что ваш сын и его жена согласятся?

Три дня спустя

— Папа, ты сошёл с ума! — кричал мне по телефону сын Вячеслав. — Твоя затея с усыновлением — это бред!

— Почему же, сынок? — Я изо всех сил старался сдерживаться и не давать воли обиде и разочарованию, которые меня душили.

— Да потому, что это абсурд! Где это видано, чтобы дед усыновлял своего внука при живом отце, то есть сыне!

— А что, нормально, — говорю. — Раз вы со Светой не можете, я иду к вам на помощь... вот и всё. И никакого коварства тут нет с моей стороны, уверяю тебя, Славик.

— Ты это всё назло, мне назло придумал! — кричал сын, окончательно теряя над собой контроль (а какой же бизнесмен без самоконтроля?). — Ты, вечный эгоист, придумал себе живую игрушку, чтобы тешить своё старческое тщеславие, и хочешь, чтобы все тебя зауважали — что, разве я не прав?

— Может, и прав... — и я рассмеялся. — Но я не так уж и стар, мой мальчик. Ты хоть знаешь, что у меня есть любовница? Я вполне могу и жениться... если захочу, конечно.

— Ты всё врёшь, старый выдумщик! Фантаст! Никаких у тебя нет любовниц, не сочиняй! Я насквозь тебя вижу — придумал себе забаву... Неудачник! В жизни тебе по всем статьям не везло, маму угробил, из-за тебя она так рано умерла...

— Неправда. У неё был рак.

— Из-за тебя! Это ты виноват! И художник ты так себе, очень даже посредственный... и картин твоих никто не покупает... А уважать себя хочется! Вот и придумал весь этот красивый бред с больным ребёнком!

— Что ж, спасибо, Славик, за откровенность...

Мне, конечно же, было очень горько слышать именно от него все эти злые слова.

— Спасибо за правду. Но только это не вся правда.

— А что ещё? Думаешь, я поверю в твой гуманизм, в твою доброту? Думаешь, я забыл, как ты легко бросил нас с мамой?

— Ну, ты же знаешь, почему я был вынужден от вас уйти...

— Это всё отговорки! Ты сам её провоцировал! А любил ты только себя! Только себя! И никого больше! И сейчас ты любуешься собой, своим благородством...

— Чего же ты так расшумелся, сынок? — пытался я его остудить. — Ну плохой я отец и муж, ну ладно, но ты-то чего так уж сердишься? Ты своё дело сделал — отказался от своего ребёнка, а я решил его усыновить... и это уже не твоя забота... Разве не так?

— Да как ты не понимаешь, папа, что этим дурацким жестом ты оскорбляешь меня? — воскликнул в полном отчаянии Славик. — Ведь ты хочешь меня унизить, выставить на посмешище... Зачем?!

— Ах, вот ты о чём.

И мне стало вдруг очень грустно от сознания того, что мой сын так мелок, так прагматичен.

— Тебя больше всего волнует, как это отразится на твоей карьере... на твоём имидже...

— А тебя это не волнует?

— Нет, меня это не волнует, — сказал я безжалостно. — Ничуть не волнует, уж извини. Ведь ты взрослый, здоровый, умный — и ты справишься с этим испытанием. Совесть твоя ещё более закалится. Так закалялась сталь!

— Ты ещё шутишь... — И сын тихо выругался мимо трубки. — Что ж... Я не дам тебе согласия на усыновление.

— Дашь, куда ты денешься, — сказал я без тени сомнения. — И Светлаша даст. Вы же умные. Зачем вам раздувать скандал из этой истории? Чтобы весь Кырск узнал, зачем? Твой белый и пушистый имидж тогда уж точно пострадает. А так мы по-тихому договоримся, я быстренько всё оформлю — и дело в шляпе. Ты же ещё и поможешь мне всё ускорить. У тебя столько связей, сынок!

— Но ты не сможешь с этим справиться, папа! Господи... что ты за человек...

— Справлюсь, сынок. Без твоей помощи справлюсь. А не справлюсь — наше доброе, хотя и подлое, государство заберёт у меня ребёнка. Но тебе я его уж точно не отдам. Ни за что. Никогда.

— За что ты меня так не любишь, папа? — голос его дрогнул.

— Я тебя люблю, но тебе моя любовь не нужна.

— А кому она нужна, твоя вшивая любовь?

— Валерику нужна. И о чём мы сейчас спорим, не понимаю...

Полгода спустя

Всё так и вышло, как я задумал. Сын со Светой дали согласие, чиновники тоже пошли мне навстречу (хотя поначалу и упирались, мурыжили долго и упорно, терзали проверками и придирками). Наконец бумага об усыновлении была зарегистрирована в загсе — и мой внук стал моим сыном.

Жить нам трудно, но мы справляемся. Одна добрая женщина, моя давняя бескорыстная подруга (о существовании которой до последнего времени не подозревали ни мой сын, ни Светлаша, вообще никто), заходит к нам иногда в мастерскую, где под антресолями я устроил детский уголок для Валерика. Он лежит там (или сидит) в своей кроватке, сладко спит или бодрствует, плачет или смеётся, и таращит на нас свои бессмысленные раскосые карие глазёнки, и улыбается во весь рот, высунув толстый язык, и забавно шевелит короткопалыми ручками. Эта добрая женщина (знать её имя вам вовсе не обязательно) помогает мне по хозяйству, хотя я её ни о чём не прошу, а если она вдруг когда-нибудь предложит мне как-либо узаконить наши с ней отношения, я, конечно, отвечу отказом. Потому что я вовсе не собираюсь искать для Валерика новую мать — ему хватит и одного меня. И добрая женщина это понимает, чувствует — ведь она же не только добрая, но и умная, и очень чуткая. Да и навряд ли ей захотелось бы связывать накрепко свою угасающую жизнь с двумя такими нелепыми, хотя и симпатичными уродами, как я и Валерик. По её добрым серым глазам я вижу, что она и меня-то только жалеет и никогда не сможет полюбить моего дорогого, моего драгоценного мальчика.

Да, конечно, я всё понимаю, у меня нет иллюзий. Я понимаю, что вообще любая любовь — это наживка, на которую мы клюём и нас ловит природа (или судьба, или бог, или дьявол — что, впрочем, почти одно и то же, прости меня, господи). Но да пусть будет благословенна эта наживка и этот крючок, и эта ловушка, и весь этот сладкий обман. Без всего этого жизнь наша не имела бы никакого смысла.

Три года спустя

Добрая женщина умерла от сердечного приступа (кто бы мог подумать! — такая была спокойная, тихая, никогда не жаловалась на сердце), а мы с Валериком живы-здоровы, нам хоть бы что... Кто бы мог подумать... Так и живём вдвоём — старый да малый. И ведь как-то справляемся с жизнью!

Вот он вышагивает своими косолапыми ножками по полу моей (нашей!) мастерской, вот он ритмично прихлопывает под музыку короткопалыми ладошками (очень любит, когда я ставлю диски — хоть классику, хоть рок, хоть джаз, хоть попсу, Валерику всё по нраву), а вот он останавливается возле холста, над которым я снова колдую, пытаясь придать заурядному заоконному городскому пейзажу некое романтическое очарование, некий волшебный флер, избегая при этом явной условности и работая лишь цветом, сочетаниями красок, нечаянными всплесками, всполохами мазков...

— Па-па! Па-па! — произносит Валерик по слогам, восторженно разглядывая разноцветный калейдоскоп на палитре, переносимый на холст, и протягивает к рождающейся картине свои ручонки: — Дай! Дай! Дай!

Я давно заметил его любовь к краскам — и разрешаю ему пачкать листы ватмана и картона. В такие минуты Валерик стонет и пыхтит от счастья, высовывает язык и пускает слюни. Смотреть на него грустно и радостно, но лучше смотреть не на него, а на то, что он пытается изобразить — все эти цветовые пятна, весь этот яркий праздничный хаос, в котором угадывается скрытая гармония и соразмерность, и всё это мне, ей-богу, нравится, очень нравится, а ему, дурачку, нравится сам процесс живописания, и в эти всё более частые минуты совместного творчества мы, кажется, оба счастливы и почти ничего не боимся.

Иногда мне мерещится, что мы с Валериком так сроднились и сблизились, что успели даже повлиять друг на друга. Он заразил меня своим блаженным жизнерадостным слабоумием, и я с каждым днём всё более впадаю в детство. А он — заразился от меня любовью к живописи, и от этого я привязался к нему ещё больше.

Тут, казалось бы, пора ставить точку и завершать мой рассказ на оптимистической ноте. Но хеппи-энд бывает только в кино, впрочем даже в кино жанры различаются глубиной погружения в реальность. Там, где поверхностный и сентиментальный взгляд видит сладкую мелодраму, глаз более зоркий может разглядеть трагедию. А ещё очень многое зависит от временных рамок. Так, обычно сказки (в том числе и сказки для взрослых) заканчиваются свадьбой, но в реальной-то жизни со свадьбы лишь начинается настоящая история.

Так и в нашей с Валериком жизни главные испытания ждали нас впереди.

Десять лет спустя

Как-то осенью, в октябре, мне позвонили из Союза художников и сообщили тревожную весть о том, что художественные мастерские (в том числе и мою) в ближайшие дни собираются выставить на аукцион (согласно тому самому 131-му закону, о котором я уже упоминал в этом рассказе). А я-то, старый дурак, совсем забыл и думать об этой опасности! Где же мы теперь будем жить с Валериком? И где мне теперь работать? И вообще, как быть дальше? Самое главное — меня душил страх предстоящей разлуки с Валериком... ведь если я стану бомжом, то его непременно отнимут у меня, отдадут в интернат для умственно неполноценных... А куда мне самому деваться? Тоже в приют, только для престарелых? Или просить пристанища у сына? Нет, только не это! В отчаянии я даже подумывал о том, чтобы найти способ, как нам вместе с Валериком уйти из жизни...

Но все страхи оказались напрасными — и буквально накануне Нового года меня обрадовали вестью о том, что городская и краевая администрации договорились между собой о передаче художественных мастерских из муниципальной собственности в краевую, и теперь художники могут работать спокойно.

Значит, и мы с Валериком можем больше не волноваться. Ура!..

Но ничто не проходит бесследно. От всех пережитых волнений в новогоднюю ночь у меня случился инсульт. Кондрашка. Удар. Отнялись ноги, нарушилась речь. И я стал таким же беспомощным, как и мой Валерик. Даже более беспомощным, чем он. Потому что Валерик с возрастом научился неплохо следить за собой, одеваться и умываться, готовить еду, прибираться в мастерской, помогать мне во всех делах по хозяйству. Я даже отпускал его в магазин за продуктами — и ни разу с ним не случилось никаких происшествий. Но как он будет жить дальше? Ведь теперь-то придётся не мне за ним, а ему за мной ухаживать и присматривать. Я же без посторонней помощи не могу даже до туалета дойти.

Сын Вячеслав, который давно уж сменил гнев на милость, купил для меня замечательное американское кресло-каталку со всякими рычагами и прочими прибамбасами, так что вскоре я смог продолжать заниматься живописью. Постепенно мы с Валериком приспособились к новой жизни — и ведь как-то опять научились справляться! Поначалу сердобольные дамы из районной администрации уговаривали меня отдать Валерика на попечение органов опеки, но я ни в какую.

— Только через мой труп, — сказал я как бы полушутя, но они приняли мои слова всерьёз и больше не возвращались к этому вопросу.

И вот мы живём вдвоем — старый да малый, два инвалида, два лишних, никому не нужных человека, связанных любовью к живописи и друг к другу. Наши мольберты стоят рядом — и мы соревнуемся с Валериком: кто же из нас двоих сможет вернее и ярче отразить всю волшебную прелесть этого жестокого и чудесного мира. Я горжусь Валериком — он с каждым днём пишет всё лучше и лучше.

А на днях в нашу мастерскую заглянул один богатый чудак-бизнесмен, москвич, любитель искусства и даже коллекционер, оказавшийся в Кырске по делам. Позднее уже я узнал, что он пришёл по наводке моего сына Славика, который уговорил его купить у меня хоть что-то, лишь бы поддержать “бедного, но гордого старика” (то есть меня).

Загорелый и статный господин, назвавшийся Львом Львовичем, не снимая кожаного пальто, прохаживался по мастерской и разглядывал мои работы, ласково приговаривая: “Так-так... интересно... очень интересно...” — но я видел по его скучающим глазам, что ему вовсе не интересно и смотрит он лишь из приличия.

— А это что такое? — остановился он вдруг возле небольшого холста, на котором яркими, даже аляповатыми красками был изображён натюрморт: яблоки, груши и виноград.

— Это мой внук балуется, — снисходительно улыбнулся я, подъехав на своём кресле к натюрморту. — Я ему разрешаю. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало. Ему скоро четырнадцать, но он совсем ещё как ребёнок...

— Это я! Я! Я! — воскликнул подскочивший к нам Валерик. — Моя калтина!

— Ты сперва букву “эр” научись выговаривать, — строго заметил я ему. — Не встревай в разговор взрослых!

— Моя калтина, — обиженно повторил Валерик, отвернулся и заплакал. — Моя-а...

— А мне нравится, — сказал Лев Львович. Он растерянно улыбнулся и повторил: — Я серьёзно, мне очень нравится. Нет ли тут ещё его работ?

— Есть, конечно, — слегка обиженно сказал я. — В том углу целая полка.

— Можно посмотреть?

— Да ради бога... Валерик, покажи гостю свои работы!

Валерик аж подпрыгнул от радости. Он засеменил в угол мастерской на своих косолапых ножках, как паучок, и уже через несколько секунд выставлял перед Львом Львовичем одну за другой свои картины. Это были натюрморты, пейзажи и даже один автопортрет, с которого сам Валерик смотрел — словно выглядывал в окно — улыбающийся, с приоткрытым ртом и раскосыми глазами.

— Какая прелесть... — восторженно произнёс Лев Львович, разглядывая эту детскую мазню почти с такой же счастливой улыбкой, какая не сходила с лица Валерика.

— Это я, я, я! — горделиво повторял Валерик, брызгая слюной и стуча кулачком в грудь, как обезьяна. — Моя калтина! И это моя калтина!

— Вам и впрямь это нравится? — спросил я, не в силах скрыть огорчения от того, что мои куда более профессиональные работы оставили гостя равнодушным.

— Да, конечно! Уж поверьте, я знаю толк в живописи, — торопливо, как на экзамене, заговорил вдруг Лев Львович. — Ведь по образованию я искусствовед, да и сам рисовал когда-то... А бизнесом занялся не от хорошей жизни. Талант вашего внука очевиден! Он бросается в глаза! Неужели вы сами этого не понимаете?

— Ну почему же... — замялся я. — Понимаю, конечно. Значит, вас заинтересовали его работы?

— Даже очень! Я непременно хочу купить — вот эту, эту и вон тот автопортрет... если, конечно, автор не против.

— Он не против, — усмехнулся я. — Ещё бы он был против.

— Я купил бы все его картины, — сказал Лев Львович. — Они украсили бы мою московскую коллекцию... Но, к сожалению, с собой у меня не так уж много денег. — И он назвал фантастическую сумму, которую готов был тотчас же выложить нам за три особенно понравившиеся ему картинки: — Вас это устроит?

У меня отнялся язык, я лишь молча кивнул — таких денег сам я не получал никогда, даже в лучшие свои времена.

Вот уж не думал, что вся эта история закончится именно так. То есть для Валерика настоящая жизнь только начинается, но и я теперь могу быть спокоен. Самолюбие моё недолго страдало, я быстро утешился успехом внука и смирился с перспективой, что отныне Валерик станет моей опорой и даже моим кормильцем. Так что я смело смотрю в будущее и не боюсь нищеты и смерти. Валерик — моя жизнь и моё бессмертие. Живи вечно, мой мальчик, не умирай.

Эдуард Русаков

Январь 2008 года.

Красноярск.

Нашли ошибку? Выделите её и нажмите Ctrl+Enter чтобы отправить нам.

Получить код для вставки в блог

КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА
Детский район №256

Другие материалы по теме

18:09

«Детский район» - городская детская газета, приложение к муниципальной газете «Городские новости»

Учредители: Редакция газеты «Городские новости», Литературный лицей.

Редактор «ДР» - Елена Тимченко.

Выходит 2 раза в месяц. Каникулы – июль, август. Первый номер «ДР» вышел 23 февраля 2001 года.

Адрес редакции: 660001, Красноярск, ул. Корнеева, 50.

Телефон: (391) 244-08-27

E-mail: detskyi_rai@list.ru