07.12.2017 | №3600

Александр Гордон: "У нас не либералы, у нас это большевики"

Автор: Алексей ТРЕШИН

В Красноярск Александра Гордона пригласили организаторы медиафорума “Енисей.РФ”. Но эксклюзивно поговорить с телезнаменитостью журналистам “Городских новостей” удалось вне рамок мероприятия. Поэтому мы расспросили Александра Гарриевича не только о телевидении, но и о кино, о его американском периоде жизни, и даже случайно натолкнулись на актуальную для нашего города тему по обращению с бездомными животными. Но начали, как водится, с провокационного вопроса.

— Александр Гарриевич, когда я вижу Вас на телеэкране, у меня возникает стойкое ощущение, что Вы человек язвительный, где-то даже сардонический и в целом мизантроп.

— Вы мне сейчас сделали комплимент. Если Вы это считываете, значит созданный мною образ очень верный. Дело в том, что мне часто приходится работать в сатирическом жанре, и там другого персонажа просто быть не может. Быть нежным, сочувствующим, всепонимающим, утешающим… это для канала “Культура”.

— Но у меня такое впечатление сложилось после просмотра передачи “Закрытый показ”, а она совсем не сатирическая. Интеллектуальные люди обсуждают кино из разряда “не для всех”.

— Это тоже в какой-то мере сатирическая передача: обсуждать кино, собрав людей, которые считают себя специалистами по кино. Во-первых, никакой фильм обсуждению не подлежит. По-хорошему всё должно сводиться к диалогу: “Хорошее кино?” — “Нет, скверное”. Всё. Критики не слушают, что им говорит автор, а пытаются в ту пустоту, которую автор создаёт (не скажу, что намеренно), внести свои смыслы. На мой взгляд, это очень смешно.

— Относительно дополнительных смыслов, которые зритель начинает видеть в произведении искусства. Говорят, что это индикатор удавшегося произведения.

— Если это так, то такая вещь, как “Чёрный квадрат” Малевича идеальное произведение, не правда ли? Смыслов туда помещается великое множество. Можно и кино такое снять: полтора часа пустого экрана — и пусть каждый туда вкладывает свои смыслы и ценности.

— Вы критически относитесь к концептуальным экспериментам в кино?

— Я считаю, что любое произведение искусства — это высказывание. Исключая, кончено, аттракцион, то, что сейчас снимает Голливуд. Серьёзное высказывание — это либо проповедь, либо исповедь. Попробуй-ка истолковать проповедь или по-другому понять исповедь. Не получится. Поэтому, если режиссёр настойчив в своём высказывании, то не может быть никаких толкований, только когда он недосказал или дураки посмотрели. Вот я люблю снимать кино “в стол”. Я, наверное, фильмов двадцать снял “в стол”, не привлекая для этого ни сценаристов, ни операторов. Сижу себе и фантазирую: вот какое хорошее кино! Как я придумал! Или не годится. Или годится, но “в стол”. Зачем это воплощать?

А вот если кино воплощается, я уже заинтересован, чтобы его увидели и поняли как можно больше людей. Потому что фильм снимается, чтобы его смотрели, говорили о нём, чтобы моя биография стала частью чей-то биографии. Чтобы те образы и фантомы, которые мною придуманы, стали образами и фантомами ещё какого-то человека. Потому что я делюсь своим миром, впечатлением, отвечаю себе на вопросы, на которые не могу ответить иначе. То есть я занят делом. У меня первое кино — проповедь, а новый фильм — абсолютно исповедальная история. Поэтому комедия.

— Новый фильм?

— Этим летом я снял материал для него, в прокат фильм выйдет, наверное, осенью следующего года. Называется “Дядя Саша”. Я сам написал сценарий. Это мизантропическая, вяловатая комедия про выяснение отношений с собой. Меня спрашивают: “На что это похоже?”. Я говорю: “Представьте себе, что в картину Михалкова “Неоконченная пьеса для механического пианино” вдруг входит Вуди Аллен”.

“Дядя Саша” — это комедия характеров. И довольно экзистенциальная, её главное высказывание: “Если бы люди друг друга слышали, наша жизнь была бы выносима”. Поскольку никто никого не слышит. Так как я ставил чистый эксперимент — играю дядю Сашу сам, — то к этому персонажу в фильме-исповеди испытываю целую гамму чувств: от презрения до жалости. Но жанр комедии не предполагает сочувствия, в ней художник остаётся чуть-чуть “над схваткой”. Его задача — обеспечить катарсис в конце.

— Телевизионная деятельность, очевидно, не похожа на кинопроизводство. Однако Вы занимаетесь тем и тем.

— Смотрите, какая история. Я на телевидении профессионал, могу делать любую работу. За звукорежиссёрским пультом сидеть, быть редактором по гостям, читать новости, вести любую программу: про спорт, про аборт — неважно про что. Я там абсолютный профи. В кино же я по-прежнему дилетант. У меня нет кинообразования, есть театральное, в том числе режиссёрское. Я не вхож в кинотусовку. Я такое недоразумение, уродец киношный. Поэтому не могу назвать кино сферой своей деятельности. Это хобби.

Если бы я имел финансовую и внутреннюю возможность снимать новое кино раз в два года, то, наверное, стал бы профессионалом в этой сфере. Поскольку у меня такой возможности нет, да и не сильно хочется, я снимаю кино, когда “жареный петух клюнет”. То есть когда накапливаются вопросы, готовые ответы на которые есть только у верующего человека. А если ты не верующий человек, то есть не приемлешь готовые ответы со стороны религии, то их приходится находить самому. Поэтому я выбрал себе такой путь, довольно затратный, надо сказать, и эмоционально, и финансово: пытаюсь разобраться в самом себе, снимая в кино, которое так или иначе сопряжено с моей жизнью, с фактами биографии, в том числе внутренней. Это очень дорогой способ самоанализа.

— В Америке в начале 1990-х Вы работали на русскоязычном канале. Как случилось, что Вы попали туда?

— Дело в том, что были два достойных человека. Один из них — Михаил Правин, ныне покойный, который никогда не занимался телевидением напрямую. Просто ещё в Советском Союзе он разбогател не поверите на чём — на крышках для домашнего консервирования. В СССР это было дефицитом, а он где-то нашёл возможность их производить, был цеховиком. К 1988 году заработал миллион долларов и сумел эти деньги переправить в Соединённые Штаты. В эмиграцию он приехал богатым человеком, у которого была мечта — сделать собственное телевидение. И он нашёл раввина Марка Голуба, который жив до сих пор. Это второй достойный человек. Тогда он был телезвездой на местных каналах, вёл странную программу “Диалоги с евреями”: выдёргивал какого-нибудь действительно знаменитого еврея к себе в студию и разговаривал с ним о том, почему евреи лучше остальных. Всем очень нравилось. Он был профессионалом телевидения, а Миша принёс деньги, и они создали первый в США русскоговорящий канал RTN — Russian Television Network of America. Меня туда взяли работать по объявлению в газете. Штат канала состоял из пяти сотрудников. Поэтому я должен был за 300 долларов в неделю написать текст новостей, потом выставить камеру, сесть перед ней вместе со своей соведущей Галиной Тодт, прочесть новости, смонтировать передачу, взять кассету BETAMAX весом три с половиной килограмма, отвезти её за 64 километра вещателю и поставить в эфир, чтобы это увидели на Брайтоне. Курс молодого бойца ничто по сравнению с тем, что там было.

— Вы сами в Америке оказались как мигрант в 1989 году. Но ведь как раз в эти годы Советский Союз начал меняться, демократизироваться. Почему Вы уехали?

— Меня советская власть абсолютно устраивала во всех её проявлениях. Это было эпохой беззубой, при позднем Брежневе лагерями и не пахло. И я никогда не был диссидентом, мне это было неинтересно. Помните, у Довлатова: “Пойдёмте в гости к Лёве”. — “Не пойду. Какой-то он советский”. — “То есть как это советский? Он же диссидент!” — “Ну антисоветский. Какая разница”. Я правда большой разницы между идеологами советской власти и теми, кто ей противится, не нахожу: все они одним миром мазаны. Уехал я в эмиграцию не потому, что не был с советской властью согласен, а потому, что у меня был маленький ребёнок, мне было 25 лет, и я понял: тем, на кого я учился всю жизнь, то есть актёром, не буду. В общем авантюризм, тяга к перемене мест.

А диссидентов в нашей семье не привечали никогда. Например, мой отец (Гарри Гордон — российский поэт, прозаик, художник) их вообще презирает — нахлебался от них больше, чем от советской власти. А они его тянули к себе: “Ты же с нами?”. Как меня тянули либералы одно время, пока не распознали, кто я такой: “Ну как, ты же либерал, давай действовать”…

— А что не так с либералами?

— А всё не так. Я вам скажу главное. Либерал по определению — человек, который должен положить жизнь на то, чтобы я имел право высказать своё суждение, даже если он с ним не согласен. А у нас не либералы, у нас это большевики. Они готовы затоптать любого: “Всё — нерукопожатный!”. Это люди, у которых ни стыда, ни совести, и они не хотят ничего, кроме свержения действующей власти. Это называется либерал?

— Оставим политику, и я задам Вам вопрос от моей мамы. Она регулярно смотрит передачу “Мужское/Женское”, которую Вы ведёте совместно с Юлией Барановской, обсуждает увиденное с подругами. В том числе и Ваше высказывание, после которого телезрители засыпали руководство телеканала требованиями Вас уволить. И ей хочется разобраться в сути того скандала...

— С удовольствием расскажу. Поводом для той программы послужил инцидент на детской площадке. Две безнадзорные собаки попытались подойти к двух-трёхлетним детям. Сразу скажу, собакам, чьи бы они ни были, на детской площадке всё-таки не место. Один из пап решил отогнать самую большую, стал стрелять в воздух из стартового пистолета с холостыми патронами. Это вызвало шквал возмущения — кто-то даже писал, что он убил трёх собак, кто-то — перестрелял всех вокруг и ребёнка задел. Наша задача была выяснить, что там произошло, потому что это было поводом для обсуждения главного: уже несколько лет в Государственной думе лежит законопроект об ужесточении ответственности за ненадлежащее содержание домашнего питомца. Предлагается ряд мер, в том числе паспортизация, чипизация, чтобы просто так вышвырнуть животное на улицу было нельзя. Хороший закон, почему столько лет не принимают? Мы задались этим вопросом и выяснили, что существует целая мафия на собаках. В Москве ещё во времена Лужкова приняли закон, по которому бездомных собак нужно поймать, стерилизовать, передержать и отправить обратно в среду обитания. Но если во времена Лужкова на эту программу тратилось 18 миллионов рублей, то сейчас выделяется 800 миллионов в год. Вы можете себе представить, какое количество людей кормятся от этого?

Но задели всех следующие мои слова: “Если бы на детской площадке бездомная собака приблизилась к моим детям, я стал бы стрелять на поражение, а не в воздух”. Поскольку меня нет ни в одной из соцсетей, то после выхода передачи всё свалилось на бедную Юлю. Пришло 200 тысяч комментариев, включая: “Чтобы ты сдохла и дети твои, тварь!”, “Гордона нужно самого кастрировать и отпустить в среду обитания” и так далее. Очевидно, что эта травля в соцсетях была оплачена, нам стало после того, как всё внезапно прекратилось. Две недели приходили злобные отклики от сотен людей, а потом как отрезало. Но мы намерены довести дело до конца и добиться принятия федерального закона, который сократит появление новых безнадзорных животных на улицах городов.

Нашли ошибку? Выделите её и нажмите Ctrl+Enter чтобы отправить нам.

Получить код для вставки в блог

Комментарии
Loading...
16:23