Легендарный баритон Сергей Лейферкус 4 апреля отметит свой 80-й день рождения. Сегодня, 29 марта, народный артист РСФСР завершает юбилейным концертом XV Международный фестиваль «Парад звёзд в оперном. Словцов».

«Горновости» побеседовали с выпускником Ленинградской консерватории, которого знают и любят по всему миру.

Видео: Красноярский театр оперы и балета

Как здорово, что вы приехали к нам на свой юбилей. Почему выбрали именно Красноярск? Почему не Петербург?

— Красноярск пригласил. С этим городом меня связывают очень трогательные воспоминания. Мы дружили с Димой (Дмитрием Хворостовским, – прим.) Когда после конкурса Кардиффа мы увидели его в телевизоре, моя жена сказала: «Смотрите, какой потрясающий мальчик». Он тогда выиграл оперную премию.

(«Кардиффские голоса» — международный конкурс оперных певцов BBC, проводимый в Великобритании. В 1989 году Дмитрий Хворостовский завоевал титул «Лучший певец мира» в этом конкурсе, проходившем в Кардиффе (Уэльс), – прим.)

Потом мы пели вместе «Пиковую даму». Он пел Елецкого, я пел Томского. После чего я прилетел в Ленинград и рассказал о нём Темирканову (Юрий Темирканов – советский и российский дирижёр, главный дирижер Мариинского театра, – прим.) Он говорит: «Зови!». И Дима приехал петь спектакль в Кировский театр, ныне Мариинский. Когда ему предложили стать солистом, он отказался. Говорит: «Думаю, я пойду своим путём». 

Видимо, у него были другие предложения, более привлекательные, будем так говорить. Рыба плавает, где глубже, а человек выбирает там, где лучше. Это нормально. После этого мы встречались неоднократно в Нью-Йорке и в Вене, по всему миру. 

— Когда Дима ушёл из жизни, меня пригласили на фестиваль его имени, который проходил в филармонии. А потом Светлана Владимировна (Светлана Гузий – директор Красноярского театра оперы и балета, – прим.) пригласила петь «Аиду» сюда. Мы пели вместе с Мишей Пироговым, который сейчас стал солистом Большого театра.

И я проникся к Красноярску какой-то особой любовью, потому что обожаю места, где сохраняют память. Я говорю о культурном наследии. В отличие от многих городов, здесь сохраняется и архитектура, и традиции. Это очень важно для того, как ты чувствуешь себя в этом месте. 

Когда мы с женой почти сутки сидели в аэропорту в Петербурге и было непонятно, когда вылетать, летим вообще или не летим – наш рейс задержали, другой отправили, — чехарда абсолютная! У нас не было ни одной мысли отказаться от перелета. Мы сидели и ждали, потому что это Красноярск.

— Красноярск – не только родина Сурикова. Это город с колоссальными музыкальными традициями. В XIX веке здесь играли четыре оркестра, хотя население было намного меньше.
Я вижу, как город строится. Каждый раз, когда приезжаю в Красноярск, подхожу к памятнику детям блокады. В Петербурге нет такого памятника, а здесь есть. Это говорит о том, как люди относятся вообще к истории, к своей жизни, к другим людям. Это очень и очень важно.

(Памятник «Детям войны» создан на пожертвования красноярцев. Его установили на пересечении улиц Мира и Парижской Коммуны в 2005 году. Вдохновитель проекта – Валентина Антонова, руководитель общества «Блокадник», которая переехала из осаждённого Ленинграда в возрасте 7 лет. В 2025 году памятник перенесли на площадь перед музеем «Мемориал Победы»)

Расскажите о своих любимых композиторах?

— Их много. Пётр Ильич Чайковский, Модест Петрович Мусоргский, Джузеппе Верди, Джакомо Пуччини. Какое-то время я уделял очень много внимания Верди. Потом  настал период, когда я без конца пел Вагнера – в Америке, Европе, Японии, Австралии…

Не могу отдать предпочтение кому-то одному и забыть о другом. Это зависит от многих моментов. Иногда постановка запоминается на всю жизнь, а иногда даже в значимом театре проходит мимо тебя, не трогает, и ты о ней не вспоминаешь.

— Жизнь артиста состоит из многих компонентов, и общение с театром иногда достаточно сложное. Таким сложным театром для меня всегда была опера Бастилии в Париже. Она холодная: от здания до взаимоотношений между людьми. Понимаете, я привык, что в театре все здороваются. Кого знаешь, жмёшь руку, кого встречаешь – целуешь. Но в Париже этого нет. От дирекции до гардеробщицы, они проходят мимо, будто тебя не существует. 

Какие спектакли вас особенно впечатлили?

— Могу привести пример двух запоминающихся спектаклей в Токийской опере – «Тоска» и «Андреа Шенье». «Андреа Шенье» ставил молодой французский режиссёр. Вы знаете содержание: французская революция, поэт, любовь, казнь…

Увертюра – и на занавеске возникает проекция гильотины. Маленькая гильотина, которая начинает работать. Она разрастается, появляется вторая, третья, четвёртая, пятая. Увертюра заканчивается. Шикарный многоцветный бал. Аристократия веселиться, пьёт, гуляет, флиртует, и в конце этой сцены врываются революционеры. Всё окрашивается в три цвета: синий, белый, красный, – цвета французского флага.

И на казнь уходят не два героя, а вся труппа с завязанными трёхцветной лентой глазами. Раздаётся выстрел. Все падают. Затем из толпы поднимаются троё детей. В руках барабан, знамя, ружьё. На глазах повязки. Они идут делать революцию.

— Эта аллегория так подействовала, что зрители, казалось, сошли с ума. Обмануть публику и подсунуть эрзац вместо настоящего невозможно. Она тут же понимает: это не то, что нужно – реакция полностью зависит от качества постановки и того, как поют певцы, как они играют.  В Японии очень благодарная публика: они любят брать автографы после спектаклей, фотографироваться. В любом театре огромная очередь.

Память выборочная. Она выхватывает необычные моменты. Казалось бы, столько постановок я спел, что может меня удивить. А до сих пор удивляет. 

Но в исторических операх я всё же предпочитаю традиционные постановки. Красноярская «Тоска» как раз из таких. Я получил видеозапись спектакля и меня очень порадовала версия, которая идёт у вас. Она очень красивая. Мне приятно, что российские театры сохраняют уровень постановок и сохраняют зрителя.

Фото: Елена Коновалова

Как поддерживаете форму?

— Это зависит от многих факторов: личный настрой, уровень образования и подготовки, жизненный опыт и люди, которые тебя окружают. В 19 лет я поступил в консерваторию на подготовительное отделение. Два курса подготовительного, потом 5 лет консерватории. И первое,  с чем столкнулись молодые студенты – хор оперной студии. Мы пели в нём и входили в оперу изнутри. Мы видели, как проходят репетиции, что режиссёры и дирижёры спрашивают, как носят костюмы, как люди двигаются на сцене. Мы учились на этом.

— Мне повезло с людьми, которых я встречал на своём жизненном пути. Могу сказать, что если бы не Евгений Евгеньевич Нестеренко, я бы не встретил своего первого педагога, Марию Михайловну Матвееву. Она была в классе солистов хора Ленинградского университета. 

Тогда я не был студентом, но знакомая привела меня в этот хор, и я стал петь там, а затем стал солистом. Благодаря Нестеренко я встретил первого импресарио в своей жизни, Роберта Слотова в Англии. В конце 80-х я начал работать в Ковент-Гарден, и по контракту мы переехали жить в Оксфорд. В Мариинском театре я перевёлся на договор: приезжал, пел свои спектакли, опять уезжал. 

А он часто приходил или звонил: «Ты знаешь, вот этот театр просит, чтобы ты спел это. Но я считаю, тебе это рано – не волнуйся, в деньгах не потеряешь, я найду для тебя что-нибудь другое». 
Теперь я прекрасно его понимаю.  

— Певцы как спортсмены. Отчего спортсмены сходят так рано? Они перетруждают свои мышцы. Мышечная память ослабевает, сокращение не то, что необходимо для прыжка или для бега. То же самое у вокалистов. У нас не только две вокальных связочки, но и огромное количество мышц шеи, лица, челюсти. 

Потрясающий баритон Александр Ворошило в Большом театре сошёл очень рано. Обладая светлым лирическим баритоном, он стал поддаваться на уговоры театра петь драматический репертуар. Это значит, расширение голоса и подключение мышц, которые не должны работать. Голос начинает качаться, теряет свою светлость, и постепенно человек понимает, что уже не может исполнять тот репертуар, который должен.

— Огромное значение имеет эмоциональный настрой. Певец не должен копаться в себе и изводиться вопросом о том, что не получается. Нужно относиться адекватно  и стремиться к этому. Не получается сейчас? Значит, нужно понять, что не получается и как я могу это исправить. 

По возвращению со спектаклей или сольного концерта я всегда делаю разбор полётов: что не получилось? Это может быть незаметно для публики, но заметно для самого певца. Такой разбор нужно сделать для следующего выступления, понять, какие предстоят репетиции, о чём попросить концертмейстера. 

Здоровье зависит от самого человека. Если не будет психического здоровья, эмоционально правильного настроя, то и болячки придут, и всё, что угодно.

Как устроен ваш день?

— Независимо от спектакля, я встаю не позже 9:00. Ложусь где-то в полночь – всё-таки я сова и по природе, и по специальности. Люблю вкусно поесть. Спортом не занимаюсь.
Свободного времени не так много: постоянные репетиции, это нужно сделать. то выучить или повторить. Знаете, у меня есть такая книга оптимиста, календарь на 5 лет, где у меня записана вся моя жизнь: спектакли, репетиции, перелёты… 

Если я куда-то еду, то смотрю, в какой гостинице жил. Останавливаюсь там, где мне был приятно.  Если я лечу самолётами, то стараюсь выбирать более комфортный перелёт.

Когда был в отпуске, не помню. Жена уговаривает поехать в санаторий, но я не люблю сидеть на одном месте. Даже когда в молодости мы приезжали на юг Франции, – замечательное море, пляж, новые места, впечатления, – мне спустя день становилось скучно. Поэтому к перелётам отношусь спокойно. Уговариваю супругу не нервничать. Она безумно боится летать, пролетая до 100 рейсов в год.

Вы до сих пор живёте в Португалии?

— Мы живём в самолёте. Да, уже восемнадцатый год у нас дом в Португалии. Это очень комфортная для жизни страна. Так получилось, что мы половину времени там, а половину, если я не на гастролях, где-то в другом месте. При малейшей возможности стараемся приехать в Санкт-Петербург. Всё-таки это наш город, там наши дети, маленькая внучка.