14:04, 22 февраля 2018 г. | Автор: Маргарита Комина

Красноярский афганец –об армии, войне и жизни

14:04, 22 февраля 2018 г. |Автор: Маргарита Комина

Меняется ли человек в армии? Как найти себя на гражданке, пройдя ужасы войны? Где есть место подвигу и трусости? Эти и другие вопросы в преддверии Дня защитника Отечества, который празднуется в нашей стране 23 февраля, мы обсудили с ветераном Афганистана, активным общественником Ринатом Файзрахмановым. Он служил в гвардейской десантно-штурмовой бригаде. На войне получил ранению в голову, потерял глаз. Но, несмотря на все трудности, смог восстановиться, добился определённых высот и недавно поучаствовал в крупном общероссийском проекте.

— В красноярском музее “Мемориал Победы” проходит фотовыставка “Герои России, какими их не видел никто”, и Вы единственный красноярец, портрет которого представлен в экспозиции. Что необычного в этом фотопроекте? Почему Вы согласились в нём поучаствовать?

— “Герои России, какими их не видел никто” — патриотический проект для подрастающего поколения. Он призван показать молодёжи, что есть люди, которые прошли войну, отдали долг Родине, получили увечья, но не сломались. Не опустили руки. Не превратились в изгоев. Они нашли себя на гражданке и достойно занимаются любимым делом. Кто-то с протезом вместо ноги покоряет Эльбрус, кто-то без рук занимается единоборствами, кто-то — также с травмами — посвятил себя общественной деятельности.

Фотопроект не об официальном звании “Герой Российской Федерации” или “Герой Советского Союза”, хотя в экспозиции есть портреты людей, удостоенных данного статуса. Проект о людях-борцах — сильных духом всегда. В любое время. И на войне. И в мирной жизни.

Несмотря на то, что в галерее из красноярцев представлен лишь мой портрет, знаю, в нашем регионе и городе много настоящих героев — людей, на которых нужно равняться. Например, Михаил Евгеньевич Яшин. Он — простой юноша из посёлка Базаиха — награждён орденом Красной Звезды и, невзирая на сложности, трудом и упорством достиг немалых высот. Его жизненный путь достоин подражания.

И вообще для меня герой — это человек, который в экстремальных условиях принял единственно верное решение, проявил силу и мужество и в мирное время, и на войне.

— Как меняется гражданский человек, став солдатом?

— У каждого по-разному. Наверное, в армии начинаешь больше ценить какие-то вещи, которые раньше не замечал. Сложно обобщить. Что же касается войны… На ней много чувств. И горечь от потери товарищей, и грусть, а иногда и злость, например, на местное население. В моём случае на жителей Афганистана. Хотя, конечно, мирные люди были ни в чём не виноваты. Да и общались мы с ними мало. Особисты запрещали. Боялись — вдруг отравят или в плен заманят.

И такое вполне могло быть. Ведь в 1980-е годы во многих семьях Афганистана была парадоксальная ситуация: у родителей два сына, оба воюют. Один — солдат государственной армии. Второй — душман. И не понятно, кого из них семья поддерживает больше и кому хочет помочь, поэтому и нам рекомендовали осторожничать с местными, хотя в целом простые люди относились к нам всё-таки хорошо. Однажды стояли с ребятами на блокпосту. Ждали колонну. Она должна была прийти в нашу провинцию. Вдруг из дома, расположенного поблизости, вышел мужчина. Принёс лепёшки и чай. Мы, конечно, их съели. Вкусно было.

Вообще народ в Афганистане тогда жил бедно. Когда мы выезжали на боевые задания, то иногда заходили в кишлаки. Дома с большими дувалами — глинобитными заборами принадлежали более состоятельным жителям и к нашему появлению были уже заперты. Хозяева эвакуировались. Удивительно, но огороды в их усадьбах не выглядели брошенными. Гряды политы. Растения колосятся. Объяснение этому только одно — видимо, люди, которые оставались в кишлаках, приглядывали за участками уехавших соседей. В домах, где нам довелось побывать, интерьеры были очень контрастные. Где-то

глинобитные полы, а где-то — японский магнитофон “Шарп” и немецкая швейная машинка “Зингер”.

Кабул тоже город контрастов. В нём и “хрущёвки Зелёной Рощи”, и асфальт, и аэропорт, и удивительная самобытная архитектура, среди которой дворец Амина. Женщины по улицам ходили только в атласной чадре. Мужики в чалме и с бородой. Классический Восток. Тут же сновали ребятишки. Они торговали косметикой, джинсами и красивыми платками. Считалось очень круто привести себе на дембель джинсы, маме или девушке косметику, бабушке платок. Ребята выкручивались, подкапливали какие-то копейки и покупали эту “роскошь” у ребятни или в дуканах — местных лавках.

— Известно много случаев, когда люди, вернувшись с войны, к сожалению, не могли адаптироваться к гражданской жизни: замыкались в себе, спивались и прочее... Насколько сложно человеку, прошедшему войну, найти себя на гражданке?

— Зависит от многих факторов. И от характера человека, и от условий, в которые он возвращается. Помню, когда лежал с ранением в госпитале и перед выпиской у меня была паника: приду — и что делать, куда идти? До армии я окончил индустриальный техникум, и если бы не получил ранение и инвалидность, то, демобилизовавшись, мог бы устроиться на завод. С травмой же всё — не подхожу. Но когда я приехал домой, всё само разрулилось. В 1983 году меня совместно с ветеранами ВОВ пригласили на вечер, посвящённый Дню Советской армии и Военно-морского флота, в мой техникум. Сходил. Пообщался. Спустя какое-то время оттуда поступило предложение работать в техникуме инструктором производственного обучения. Согласился. Потом стали поступать другие предложения, в том числе по партийной линии, до распада СССР. Затем был военкомат. В 1994 году переезд из Узбекистана в Сибирь. И уже здесь, в Красноярском крае, также было много различных предложений по работе, по участию в различных проектах. Я на всё соглашался. Вообще, мне кажется, главное в жизни после любой физической и душевной травмы — сохранять активность. Как бы ни было больно, не надо замыкаться в себе. Нужно общаться. Не отказываться от предложений, не ждать, что придёт дядя и что-то даст. Всё надо делать самому — ножками и головой.

Сейчас я на пенсии, но это не мешает мне вести активную жизнь. Свободное время посвящаю семье, общественным мероприятиям и общению с детьми. Пообщавшись с ними, я летаю. Заряжаюсь энергетически.

— Несколько раз Вы сказали про страх… В истории афганской войны выделяют много страшных событий: бои на высоте 3234, кишлак Коньяк, Афридж, Хара и ряд других. Какое событие было самым страшным для Вас?

— Их было много, в том числе последняя операция с 12 на 13 августа 1982 года — ночной бой под кишлаком Бараки-Барак. Поступила информация, что в этом месте должен идти караван с оружием. Наша разведрота отправилась проверить данные. Караван действительно двигался. Его охрана, которая шла впереди, почему-то вступила в бой с нашей разведротой. Душманов было больше, чем наших разведчиков.

На место боевых действий вызвали бронегруппу. В её составе в качестве механика-водителя находился и я. Мы прибыли на место боя, начали осматриваться — где свои, где чужие. Трассёры летают. Стрельба. Неразбериха. Командир разведроты начал давать задание моему командиру взвода, который находился у меня в машине. В этот момент наши ребята-агсники сделали в сторону противника несколько очередей из автоматических гранатомётов. При стрельбе из этого орудия — очень яркие вспышки. Так противник нас увидел и открыл огонь по нам. Он стрелял по моей машине. Командира разведроты убили, моего — ранили в руку. Меня ранили в голову. Агсники погибли...

До этого боя также был страшный случай. Выезжали на несколько дней на крупномасштабную операцию по зачистке района. Шли колонной. Во главе неё — танк с сапёром, за ним я на БТР, следом ЗИЛ-131 — ПАК (передвижная автомобильная кухня). За ней артиллерийский расчёт орудий 155 миллиметров с боекомплектом. В какой-то момент сапёр увидел подозрительное место. Выскочил, закричал: “Колонна, стой!” Так как шла колонна машин, мгновенно прекратить движение не смогли. Пока вся колонна среагировала, артдивизионовская машина наехала на фугас. Всё произошло молниеносно. Краем глаза я только увидел, как летит двигатель “Урала”. В кабине находились водитель и два офицера, в кузове артрасчёт. Никто не выжил. Останки ребят собирали в хэбчики (хлопчатобумажная куртка. — Ред.) и отправили с вертолётом.

Погибших и раненых вообще никогда не оставляли. Это же наши ребята.

— На войне, наверное, всегда есть место трусости и подвигу. Приходилось Вам видеть проявление того либо другого?

— В моём батальоне ни того ни другого никто, по крайне мере отчётливо, не проявлял. Хотя был случай, который до сих пор не знаю, как расценивать. Служил с нами один паренёк. Занимался хозработой в казарме. На операции его не брали. И, видимо, он переживал по этому поводу. Однажды я стал невольным свидетелем его беседы с командиром. Паренёк просился на боевую. Командир сначала отнекивался, потом, видимо, пожалел его и согласился взять. Парень погиб в первый же выезд. Граната душмана попала ровно туда, где он сидел. Как расценить эту ситуацию и поведение мальчишки? Наверное, это всё-таки проявление, может быть, не героизма, но отваги точно. Парень рвался в бой за Родину и не боялся смерти, а это смело. Для мужика вообще унизительно отсиживаться в казарме. Солдат должен быть солдатом.

С проявление трусости мне сталкиваться не приходилось. Наверное, она имеет место быть скорее во время фронтовой войны. У нас же фронта не было. Афганская война больше походила на партизанскую. Ребята уходили в горы. На караванные пути. Окапывались и могли неделю ждать караван с оружием. Когда мы покидали территорию части, то не знали, что нас ждёт и какая банда встретится.

— Война в Афганистане была войной не за защиту рубежей Родины. С какой мотивацией сражались Вы, что было важнее — спасение мирного населения, месть за погибших товарищей, невозможность не выполнять приказы командования или что-то другое?

— Я и мои товарищи воевали за Родину. Если Родине нужна война — значит она за Родину. И если бы Советский Союз не вмешался в афганский конфликт, неизвестно, как бы он детонировал. В том числе в наших республиках. Мы пришли в Афганистан не агрессорами с намерением убивать, захватывать и побеждать. Там уже шла гражданская война. Мы пришли принудить к миру и защитить мирное население и обеспечивать порядок, встали на стратегических объектах — аэродромах, ГЭС и в правительственных учреждениях. В крупномасштабный конфликт нас вынудили вступить. Любая оборона при постоянных провокациях переходит в контрнаступление.

Кстати, до прихода к власти Горбачёва в стране активно распространялась идеологическая легенда, что советские воины в Афганистане ремонтируют, красят и белят детские сады, а также сажают деревья. Мой земляк-пулемётчик участвовал в боевой операции в Файзабаде. Во время одного из боёв с душманами его ранили. Впоследствии земляк за это получил награду медаль “За отвагу”. И в августе 1981 года в газете “Красная звезда” про него вышла статья. В зарисовке говорилось следующее: в ашхабадских степях шли учения, и ранило пулемётчика “такого-то”… Такие статьи печатали и другие СМИ, и в это же время в “Чёрных тюльпанах” в СССР шли двухсотые гробы (“груз-200”. — Ред.).

И, несмотря на всё это, удивительно, но на фоне афганских событий в СССР произошёл патриотический всплеск. После демобилизации в 1982 году меня комиссовали и часто приглашали в военкомат на призывную комиссию. Я сидел и смотрел на потенциальных солдат. Многие ребята тогда обращались к военкому с просьбой направить в Афганистан. И направляли. Тогда иначе было никак.

Поделиться с друзьями:

Комментарии

Вход

Забыли пароль?

Регистрация

Восстановление пароля

Введите вашу электронную почту, которую вы указывали при регистрации на сайте и на указанную почту будет выслано письмо для восстановления забытого пароля.